Я вышел родом из еврейского квартала

Я вышел родом из еврейского квартала,
Я был зачат за три рубля на чердаке,
Тогда на всех резины не хватало,
И я родился в злобе и тоске.

Когда подрос, играл в лапту и прятки,
Кидал ножи в обшарпанную дверь,
А у отца давно сверкали пятки,
И я не знаю, жив ли он теперь.

Моя семья блюла свободу нравов,
И я привык к тому в конце концов,
Моя маман беспечно и по праву
Меняла часто мне моих отцов.

Из них последний был мне всех роднее,
Хотя меня он вовсе не любил,
И отличался тем, что не краснея,
На крышу баб по лестнице водил.

Со мной росли еврейские детишки,
Все, как и я, одетые в тряпьё,
Мои по папам сёстры и братишки
В душе потенциальное ворьё.

Пришла война, отцы их дали драпа,
Не дожидаясь сумрачных годин,
И мой любимый незабвенный папа
Окрестных баб обслуживал один.

Он изводил на них рубли и трёшки,
Что приносила в дом моя маман,
И мы со страху прятались в ладошки,
Когда он утром лазил ей в карман.

Мы через день питались чёрствым хлебом,
А папа блуд чесал на чердаке,
Он отдыхал душой под синим небом,
Зажав трояк в мозолистой руке.

Прошли года, я вырос, даже очень,
И стал тайком захаживать в кабак,
И сладострастный мой беспутный отчим
Ловил частенько глазом мой кулак.

Я позабыл своё больное детство
И стал тайком глядеть на женский пол,
Досталось мне чудесное наследство,
В пятнадцать лет я бабу в дом привёл.

А денег мне, конечно, не хватало,
Я вам скажу об этом, не тая,
И стали мы с дружками из квартала
Набеги делать в дальние края.

Но воровать мы толком не умели,
И день за днём сидели на мели,
И как-то раз менты на хвост насели
И всю контору скопом замели.

Там били больно кованою пряжкой,
Но я молчал, как рыба, верь не верь,
И наконец, со звёздами на ляжках
Я был ментами вышвырнут за дверь.

Тогда я просто чудом отвертелся,
А остальным повесили срока,
Я с ними столько страху натерпелся,
Что за неделю выучил УК.

Теперь я знаю, что и сколько весит
И я не лезу больше на рожон,
Я поменяю тысячу профессий,
Как папа мой менял когда-то жён.

Родитель мой блатной и незабвенный,
Меня ты сделал, сделал просто так,
Во мне гудят твои дурные гены,
И я с тоской взираю на чердак.

Александр Новиков.

БОЕВОЙ МАРШ НОРВЕЖЦЕВ

Готовьтесь братья лить смерти росу
Замкнулся сегодня наш круг
Но норвежская доблесть смерти сильней
И не сломлен наш северный дух

Волны мечей и стрелами дождь
И ворон кружит над холмом
Час битвы настал, но сердце как лед
Мы последнюю песню поем

Враг уже рядом, но строй наш не дрогнет
И нет нам дороги назад
Кровь закипает и ярость клокочет
и старые раны болят

Один и Тор взирают на нас
На тысячу сотней идем
Но реет над нами ворона знак
Мы последнюю песню поем

Щит к щиту свистят моргенштерны
И крепкие копья трещат
Валькирии скачут героев сзывая
Братья - ни шагу назад

Пой меч, резвись секира
А молитвы оставь на потом
Ждут нас боги в чертогах Валхалы
Мы последнюю песню поем

И тяжелый меч враг не выбьет из рук
Пусть смеется звонко булат
Кровью недруг стекает, битва бушует
И в кольчугу стрелы стучат

Держитесь норвежцы, сомкните ряды
Если асам угодно - умрем
Не позорьте флаг свой и павших друзей
Мы последнюю песню поем

Не дрогнул наш строй и враг не трепещет
В блеске стали Одина взгляд
Пробитое сердце и спетая песня
Милее чем хельхейма сумрачный хлад

Увы, мой друг покинул меня
Но меч не выпал из рук
Ведь норвежская хватка смерти сильней
И не сломлен наш северный дух!

Олег Медведев:

Марш Небесных Связистов

Время идет - не видать пока
На траверзе нашей эры
Лучше занятья для мужика,
Чем ждать и крутить верньеры.
Ведь нам без связи - ни вверх, ни вниз,
Словно воздушным змеям.
Выше нас не пускает жизнь,
А ниже - мы не умеем.

В трюмах голов, как золото инков,
Тлеет мечта, дрожит паутинка.
Прямо - хана, налево - сума, направо - тюрьма,
А здесь - перекрестье. В нем - или-или,
И шхуна уходит из Гуаякиля.
Не удивляйся - именно так и сходят с ума.

Плохо, коли на связи обрыв.
Тускло на дне колодца.
Но встать и выползти из норы -
Что еще остается?
Там, у поваленного столба,
Скорчиться неказисто.
И если медь запоет в зубах -
То значит небо зовет связиста.

Вспомни, как было: дуло сквозь рамы
В мерзлую глушь собачьего храма.
Иней с латуни, пепел с руки - казенный листок.
Вспомни, как вдруг искрящимся жалом
По позвоночнику пробежала
Самая звонкая, самая звездная из частот.

Дышит в затылок чугунный мир,
Шепчет тебе: “Останься!”
Но ты выходишь, чтоб там - за дверьми -
Ждать своего сеанса.
Чтоб этому миру в глаза швырнув
Пеплом своих пристанищ,
Крикнуть ему: “Я поймал волну!
Теперь хрен ты меня достанешь!”

Бризы Атлантики целовали
Руки, горящие на штурвале.
Под Антуаном - синее море и облака.
Вдаль, над плечом - не встречен, не найден -
В небе летит пылающий Лайтинг,
Краткий сигнал, последний привет на всех языках.

Выпадет шанс - и некто святой
Придет спасать твою душу.
Ты встанешь, схватишь его за грудки
И будешь трясти как грушу,
Ты скажешь: “Мне не надо спасительных слов.
Их своих у меня - как грязи.
Мне не надо ни стен, ни гвоздей, ни холстов,
Слышишь - дай мне канал связи!”

Первые звуки, пробные строки,
Сладкие муки тонкой настройки.
Кокон в пространстве - сам себе волк, товарищ и князь,
Каменный пес, персона “нон грата”,
Вечный дежурный у аппарата
Ждет, когда небо вспомнит о нем и выйдет на связь…

Что-то мимо нас, мимо нас, мимо нас
По касательной, по боку.
Ты не прячься, небо, не уходи, или уж отпусти совсем!
Хрупкая снежинка замерзающих глаз,
Прокуси мое облако.
Ты не сердись на меня - это я так, пошутил, не сердись…

Смотрю из окна -
Какие-то странные люди
Дорогу
Железным ломом всё бьют и бьют...

ПЕСНЬ ТОРЖЕСТВУЮЩЕЙ ЛЮБВИ

Мы вместе наконец!.. Мы счастливы, как боги!..
Нам хорошо вдвоем!
И если нас гроза настигнет по дороге, –
Меня укроешь ты под ветром и дождем
Своим плащом!

И если резвый ключ или поток мятежный,
Мы встретим на пути, –
Ты на руках своих возьмешь с любовью нежной
Чрез волны бурные меня перенести, –
Меня спасти!

И даже смерть меня не разлучит с тобою,
Поверь моим словам.
Уснешь ли вечным сном, – я жизнь мою с мольбою,
С последней ласкою прильнув к твоим устам
Тебе отдам!

БАЛЛАДА О ГЕОРГИЕВСКОМ КРЕСТЕ

А мы получали Егория так:
пустыня была седа,
а впереди был Зера-Булак –
река, и значит – вода.

Горнист протрубил пересохшим ртом,
припомнив прошлую прыть;
мы, право, не знали, что будет потом,
кто будет с крестом, а кто под крестом...
Нам просто хотелось пить.

Но поручик Лукин прокричал приказ:
мы дошли до приречных мест,
и не хлеб да соль ожидают нас,
а эмирская стая к сарбазу сарбаз
сползётся скопищем в этот час,
куда ни гляди окрест.

Юнкер Розен поднял жеребца свечой,
излагаясь и в мать и в прах...
А река извивалась кайсацкой камчой
и воняла прокисшей конской мочой,
как повсюду в здешних местах.

У реки и вправду стояла орда,
нависая со всех сторон,
словно скатка на марше, душила жара
и комком подступали ко рту изнутра
сухари с солониной, что жрали вчера,
и водочный порцион.

На истёртых ногах мы качнулись к реке,
выжимая кровь из сапог...
Но с пригорка харкнул кара-мулгук
и поручик Лукин матюкнулся вдруг
и фуражкой ткнулся в песок.

Черногривый его не заржал – завыл
(кони тоже умеют выть!),
и ряды сарбазов были пестры,
но что нам было до Бухары,
если в глотках стоял перегар махры,
и очень хотелось пить!

Взрыли пушки-китайки песок столбом,
на куски развалили взвод,
юнкер Розен упал с разрубленным лбом,
толмача Ахметку накрыло ядром
и фельдфебель Устин чугунным бруском
получил отпускной в живот.

Он сучил сапогами, зажав дыру,
и кричал, пока не затих:
"Сыночки, сарбазы ползут, как вши,
порежут вас до единой души,
но кто доберется до бей-баши
спасёт себя и своих..."

Мы в кустах залегли, а мимо – орда
пробежала, кусты круша.
Было трое нас – и плюнув на взвод
я, Ильин Кузьма да Седых Федот,
сомкнувшись шеренгой, пошли вперёд
к холму, где был бей-баша.

Мы отставших бухарцев крушили вмах,
хрипя матёрую бредь...
И дуром, на крике, прорвались к холму,
по крови, мясу, тряпкам, д#рьму,
но эмирская пуля добыла Кузьму,
сократив шеренгу на треть.

Бей-баша стоял на вершине холма,
у зелёного бунчука...
К нам навстречу метнулся чернявый щенок
и Федота – с оттяжкой, наискосок,
и увидел я, как сползли в песок
голова, плечо и рука.

Я мальчишку чётко достал штыком,
встал с башою лицом к лицу
и, смеясь в ответ на гнусавый лай,
я отправил его в мухаметкин рай,
словно чучело на плаву.

А потом зазвенело в ушах – и тьма...
Я очнулся, уже когда в небесах
мчался каракуль казачьих папах:
это сотни, застрявшие в Чёрных песках,
выйдя с фланга, сарбазов втоптали в прах
и на юг бежала орда.

Два усатых казака мне встать помогли,
и утёрли лицо, и к реке подвели,
а вода, где кровь и навоз текли,
так была вкусна и чиста...
Генерал-отец, галуны в огне,
перед строем в пояс кланялся мне,
и при всех целовал в уста.

Не Кузьме Ильину, не Федоту Седых,
а тебе, за то что живой,
и за то, что соблюл государев стяг
Крест-Егорий, славы солдатской знак,
увольненье на месяц – гуляй, казак!
И "катенька" на пропой!

Так сказал генерал и к могилкам пошёл,
на песке оставляя след...
Строй ровняя, лежали поручик Лукин,
юнкер Розен, фельдфебель дядька Устин,
половина Федота, Кузьма Ильин
и толмач-киргизец Ахмет.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Что смеётесь, ребята? Не брешет дед.
Был когда-то и я в чести.
Был не промах, а нынче сошёл на нет,
стал один как перст и гол как сокол...
Кто сегодня с монетой в кабак пришёл?
Не побрезгуйте поднести.

Лев ВЕРШИНИН

Ух, какая зима! Как на Гитлера с Наполеоном
наседает она на невинного, в общем, меня.
Индевеют усы. Не спасают кашне и кальсоны.
Только ты, только ты! Поцелуй твой так полон огня!

Поцелуй-обними! Только долгим и тщательным треньем
мы добудем тепло. Еще раз поцелуй горячей.
Все теплей и теплее. Колготки, носки и колени.
Жар гриппозный и слезы. Мимозы на кухне твоей.

Чаю мне испитого! Не надо заваривать ≈ лишь бы
кипяток да варенье. И лишь бы сидеть за твоей
чистой-чистой клеенкой. И слышать, как где-то в Париже
говорит комментатор о нуждах французских детей...

Ух, какая зима! Просто Гитлер какой-то! В такую
ночку темную ехать и ехать в Коньково к тебе.
На морозном стекле я твой вензель чертить не рискую ≈
пассажиры меня не поймут, дорогая Е.Б.


Тимур Кибиров

Арсений Несмелов
Ловкий ты и хитрый ты,
Остроглазый чёрт,
Архалук твой вытертый
О коня истёрт.

На плечах от споротых
Полосы погон.
Не осилил спора ты
Лишь на перегон.

И дичал всё более,
И несли враги
До степей Монголии,
До слепой Урги.

Гор песчаных рыжики,
Зноя каминок.
О колено ижевский
Поломал клинок.

Но его не выбили
Из беспутных рук.
По дорогам гибили
Мы гуляли, друг!

Раскалённый добела
Отзвенел песок,
Видно, время пробило
Раздробить висок.

Вольный ветер клонится
Замести тропу...
Отгуляла конница
В золотом степу.

Сумрак, русская глубинка.
Жизнь скучна, невесела.
Сердцу милая картинка
На околице села.

Вечер. Ласточкой тревожной
Даль взовьется предо мной.
Ветер пылью придорожной
Прочь бежит во тьме ночной.

Грустный пес скулит уныло,
Кость ему уж не мила.
Тихо шепчет старой сливе
Про хозяйские дела:

-Десять лет несу я службу
На цепи и в зной и в хлад.
Но хозяин этой дружбе
Вовсе, кажется не рад.

Лишь побои и проклятья
Он мне в гневе даровал.
Помоги хоть ты понять мне.
Чем ему не мил я стал?

- Здесь никто добру не внемлет, —
Сливы слышатся слова,—
Посмотри, ведь вся деревня
Хоть и весела — мертва.

Хоть одно услышать слово
Нам о Божьей красоте,
О чудесной жизни новой,
О страданьях на кресте.

Сразу лучше жизнь настанет,
Как любви польется глас;
Всяк браниться перестанет,
Поразмыслит в тот же час.

- Слива, душечка, скажи мне
Что же делать нам с тобой?
Скоро жизнь во мне остынет.
Свет померкнет голубой.

- Мы лишь можем, друг мой серый,
Помолить о том Творца,
Чтоб послал светильник веры
В неразумные сердца.

Чтоб пришел к нам благовестник
В край убогий наш родной.
Всколыхнул, как буревестник,
Мир греховный, суетной...

И с тех пор их взор печально
Изучал дороги след.
И мольба в тиши хрустальной:
- Где же ты, несущий свет?

мое слаботворчество

Сквозь призму времени, событий строй печальный,
Порой нам кажется ненужной мишурой.
Из них урок извлечь не в состояньи
Наш бренный ум, согбенный суетой:
Ты вновь теряешь жизненные силы,
Чтобы постичь глубины бытия,
А мысли, словно стайкою пугливой,
Коснутся только перышком ея...

колхозник